Тишков В.А. - Осетино-ингушский конфликт \ Часть первая - Аналитика
Среда, 07.12.2016, 15:25
.VVVAY.NET - ЗОНА ВАЙНАХСКОГО ИНТЕРНЕТА
Меню сайта
Логин:
Пароль:
Инфо на 07.12.2016

Поиск по сайту

Главная » Статьи » Аналитика

Тишков В.А. - Осетино-ингушский конфликт \ Часть первая

Осетино-ингушский конфликт \ Часть первая
Автор: Тишков В. А., доктор исторических наук, директор Института этнологии и антропологии РАН.
УЧАСТНИКИ КОНФЛИКТА
Первый этнический конфликт в форме открытого насилия произошел на территории Российской Федерации в конце октября-начале ноября 1992 г. между представителями двух северо-кавказских народов - осетинами и ингушами. По своим пространственно-временным параметрам, интенсивности и последствиям этот конфликт может быть отнесен к категории крупномасштабных1, а его природа может быть охарактеризована как глубоко-укоренившийся конфликт (deep-rooted conflict), к которым специалисты относят межэтнические или любые другие межгрупповые коллизии с трудноразрешимыми и далекозашедшими претензиями и требованиями конфликтующих сторон2. Как правило, это конфликты, в которых задействованы настолько глубокие чувства, ценности и потребности, а степень взаимного отчуждения столь велика, что обычные пути и способы разрешения противоречий через правовые механизмы, посредничество, переговоры или использование вышестоящей или внешней власти не приносят разрешения конфликта. Чаще всего в отношении этих конфликтов применяются методы социально-политического или военного урегулирования, но они не всегда приносят разрешение конфликта и даже могут иметь противоположный эффект.
Менталитет политиков и публицистов склонен к упрощенному восприятию конфликтов: их объяснение ищется или в генетической межгрупповой неприязни (для этого используется структуралистская схема оппозиции "мы-они", вокруг которой, якобы, формируется этническая идентичность), или конфликт объясняется злым умыслом других сил, обычно в лице высших властей. Последние обвиняются или в слабости и попустительстве, или в злоупотреблении силой в пользу одной из конфликтующих сторон. Весь этот набор облегченных интерпретаций обнаруживается и применительно к осетино-ингушскому конфликту3. Более того, обыденное мышление находит для них и свои резоны: разве трудно, например, найти факты слабости или, наоборот, надменности силы в действиях российских центральных властей в связи с конфликтом? Но не все будет выглядеть так просто, если, например, задать вопрос, почему столь сильные и искушенные в управлении власти, как британские или канадские, не могут разрешить конфликты в Ольстере и Квебеке, которые также могут быть отнесены к категории глубоких конфликтов.
Трудноразрешимость этнических конфликтов объясняется мощным присутствием в их природе иррациональных, мифотворческих факторов и эмоциональной коллективной мобилизации, которые трудно поддаются элементарным переговорам и разрешению, как, например, в случае с трудовыми конфликтами. Осетино-ингушский конфликт относится к категории событий, чрезвычайно перегруженных факторами эмоционально-ценностного характера, среди которых "исторические несправедливости", "принадлежность территории", "собственная государственность", "нерушимость границ" и подобные им идеологические конструкции этно-национализма, которые уже неоднократно в прошлом были причиной кровавых конфликтов и даже мировых войн. Однако за причинами "первого порядка", которые обычно обретают манифестный характер, в этническом конфликте почти всегда присутствуют не столь открыто декларируемые факторы социального и политического свойства, связанные с вопросами справедливого распределения ресурсов, доступа к источникам власти, статуса представителей группы в окружающем политическом и культурном пространстве. Этничность в данном случае выступает лишь как "резервуар для волнений в мире, где власть, благосостояние и достоинство распределяются неравным и незаконным образом между- и внутри нации"4.
Наконец, в посттоталитарных обществах в генерировании и исполнении конфликтов огромную роль играют элитные группы, способные манипулировать слабо модернизированными массами и часто опирающиеся на традиционные социальные институты и структуры. В осетино-ингушском конфликте рядовые участники драмы чаще всего следовали вопреки логике коллективного поведения, которая предполагает, что коллективно определяемые и осознаваемые цели, благо или недовольство еще не являются достаточными основаниями для того, чтобы каждый отдельный член группы решился на действия по достижению этого общего блага или на изменение неприемлемого порядка. Для этого нужны так называемые "направленные побуждения" (selective incentives), чтобы индивид начал действовать во имя группового интереса. Эти побуждения могут быть позитивного и негативного характера: от обещания престижной должности до наказания. Так например, уплата налогов делается во имя коллективного блага, но никто не платит налоги добровольно: для этого есть аппарат принуждения. "Налоги неотвратимы, как смерть", - шутят американцы.
Причем, чем больше группа, тем ниже в ней индивидуальный интерес к коллективному действию, так как доля от достигаемого блага для каждого уменьшается, а жертва и риск для всех в равной мере максимальны5. Точно также сецессия, независимость или изгнание этнических "чужаков" кажутся и осознаются группой как коллективное благо, но это не означает, что каждый отдельный индивид готов рационально действовать во имя этого. Побудителями в данном случае выступают те, кто рассчитывает на первоочередное вознаграждение: управленцы, лидеры и этнические активисты. Так, например, ингушская сторона требовала "возврата" ингушам территории, на которой уже в действительности проживала значительная часть ингушского населения, владевшая как земельными участками, так и недвижимостью. В то же время осетины - участники конфликта, изгоняя ингушей из мест их проживания, не могли рассчитывать на индивидуальные вознаграждения, а, скорее, подвергали риску собственные безопасность и будущее благополучие. И все же в обеих случаях коллективное действие состоялось. Кто или что сыграли роль направленного побуждения?

УЧАСТНИКИ КОНФЛИКТА

В конфликт оказались вовлеченными два народа, проживающие в центральной части Северного Кавказа на территории двух административных образований бывшего СССР и нынешней Российской Федерации: Северо-Осетинской и Чечено-Ингушской республик. Осетины составляют большинство (53%) населения Северной Осетии, где проживает 335 тыс. из 598 тыс. всех осетин бывшего СССР (на 1 января 1989 г.). Ингуши (общая численность 215 тыс. чел. на 1989 г.) проживали главным образом в Чечено-Ингушской республике (164 тыс. или 13% населения республики) и в Северной Осетии (33 тыс. по данным переписи 1989 г.). Основные районы расселения ингушей - это три западных района Чечено-Ингушетии (Назрановский, Малгобекский и Сунженский), где проживает 140 тыс. ингушей, что составляет три четверти населения этих районов, а также Пригородный район Северной Осетии, где официально числилось около 18 тыс. ингушей, но реально было примерно в два раза больше. В ряде сел этого района (Чермен, Тарское, Дачное, Майское, Куртат) ингуши составляли от 50 до 80% всего населения. Значительные группы ингушей проживали в двух республиканских центрах - городах Грозном и Владикавказе.
Поскольку доктрина этнического национализма, "вмонтированная" в систему так называемого национально-государственного устройства и в идеологию "социалистического федерализма", предусматривала наличие своего рода титульной нации, от имени которой как бы провозглашалась та или иная национальная государственность, а титульная группа рассматривала ее "своей" или "собственной", то формальный и фактический статус двух групп оказался неравнозначным. В Осетии ингуши находились на положении нестатусного меньшинства, то есть не располагали никакой формой территориальной автономии (в автономных республиках они не существовали после упразднения в 1930-е годы национальных районов). В Чечено-Ингушетии такой вопрос и не мог ставиться, ибо официально республика была создана как форма национального самоопределения двух народов. Такая практика дуальных образований была широко распространена в Советском Союзе, и она сохраняется по сегодняшний день (на Северном Кавказе это также Кабардино-Балкария и Карачаево-Черкессия), хотя балкарские и карачаевские активисты энергично выступают в последние годы за раздел этих образований по этническому признаку и почти добились успеха, когда в начале 1992 г. от имени президента РФ был внесен законопроект о разделе Карачаево-Черкессии. С такой же программой выступали и национал-радикалы среди ингушских активистов еще до прихода к власти в Чечне генерала Дудаева.
В обеих республиках ингуши, составляя этническое меньшинство и третью по численности группу (русские составляли в Северной Осетии 30% и в Чечено-Ингушетии 23% от всего населения) испытывали приниженный статус в политической и социально-экономических сферах. Доминирующее большинство (чеченцы и осетины) прежде всего контролировали властные структуры. В Северной Осетии в составе Верховного Совета было всего 7 ингушей, среди членов Президиума и правительства республики - ни одного. Ингуши были отстранены от престижных и влиятельных позиций и должностей и в других общесгвенных сферах. Определенные ограничения испытывала ингушская молодежь и при поступлении в высшие и средние учебные заведения. Даже в Пригородном районе Северной Осетии во всех 53 партийных и советских организациях, в хозяйственных и культурно-бытовых предприятиях и учреждениях на руководящих должностях работало всего 5 ингушей (на 12 октября 1989 г.).
В бывшей Чечено-Ингушетии доступ к власти, помимо занятия высших постов, контролировался чеченцами: на январь 1990 г. из 73 ответственных работников Рескома КПСС ингушей работало 4 человека, из 19 секретарей горкомов и райкомов КПСС ингушей было 5 человек, в аппарате Правительства из 56 руководящих работников ингушей было 4 человека, в том числе из 21 министра и председателей госкомитетов - 3 ингуша. Своего рода исключением можно считать занятие должности Председателя Верховного Совета Республики ингушом по национальности Хажбикяром Боковым в 1973-1990 гг. и пребывание в должности главы правительства ЧИАССР ингуша Сергея Бекова.
Таким образом, будучи недопредставленными в структурах власти на уровне республиканских сообществ и не имея возможности обрести этот "голос" в рамках существующей системы, ингуши предпочитают вполне понятную альтернативу "выхода" из системы ("voice or exit"- одно из правил политического поведения) и создания такого сообщества, где представители данной группы могли бы иметь доминирующее положение. Формой такого сообщества, согласно насаждавшимся десятилетиями постулатам, является национальная (читай - этно-национальная) государственность, другими словами - априорная власть титульной группы. Казалось бы, самый простой вариант - очертить такое сообщество по границам демографического доминирования, но во многих случаях, особенно для малых или дисперсных групп, этот вариант неприемлем или просто нереализуем. Та же самая теория и уже политическая практика подсказывают ответ в виде формул "историческая родина", "этническая территория" и т. п. Обретя через данную доктрину титульный статус на "собственной" территории, группа, даже будучи в меньшинстве, старается реализовать свое право на властное доминирование. Так, например, уже в Сунженском районе бывшей Чечено-Ингушетии, который считается ингушской территорией, представители этой группы такой статус сумели обеспечивать в ущерб другим группам населения. Здесь в 1989 г. проживало всего 62 тыс. человек, из них ингушей - 26552 человека, русских - 19245 человек, чеченцев - 13247 человек и остальных - около 3 тыс. Однако на выбоpax 1989 г. в районный совет из 59 депутатов было избрано 37 ингушей, 14 русских и 8 чеченцев, а в исполкоме было 10 ингушей, 2 русских и ни одного чеченца. Исключение чеченцев особенно примечательно: видимо, в республике действовал некий негласный компромисс, позволявший ингушам контролировать власть на местном уровне в трех западных ("ингушских") административных районах.
Однако компромисс этот был вынужденным, по крайней мере, для ингушской стороны, отстраненной от республиканского центра. В условиях недемократического управления и жестко централизованного распределения ресурсов жизнеобеспечения исключительно через государственные структуры, обладание властью как можно более высокого уровня в многоэтничном сообществе позволяет представителям доминирующей группы перераспределять ресурсы в свою пользу за счет других. Причем, поступающие в периферийный центр ресурсы из "главного" центра уже могут стать предметом "целевого" перераспределения в пользу региона или этнической группы из самых разных соображений: от геополитики до личностных симпатий. Особенно это процветало при тоталитарном советском режиме, но в последние годы обрело еще более откровенные формы.
Данный элемент присутствует и в политике федеральных властей России. Президент Ельцин в личном разговоре со мною перед назначением председателем Госкомнаца задал вопрос, не сделать ли Дагестан своего рода опорной республикой Центра на Северном Кавказе, "дав ей, соответственно, больше ресурсов и другой поддержки". Следует отметить, что эта линия в какой-то мере реализовывалась в 1992 г., когда последовала со стороны правительства и Верховного Совета серия постановлений о выделении этой республике средств и о предоставлении отдельных привилегий. Возможно, за этим стоял и субъективно-личностный момент, а именно - более успешное лоббирование дагестанских властей в федеральном центре, где две ключевые должности в Верховном Совете и в правительстве тогда занимали выходцы из этой республики (Р.Г.Абдуллатипов и В.М.Махарадзе).
В отношении Северной Осетии и Чечено-Ингушетии ситуация также была неоднозначной: имеются достаточно убедительные данные, что на протяжении длительного периода последняя недополучала из Центра в сравнении с первой. Причем, производила Чечено-Ингушетия заметно больше продукции, поставляя ее в распоряжение Центра. Среди ингушей существует устойчивая версия (кстати, не лишенная оснований), что "Сталин по национальности был осетин (отец - осетин по фамилии Джусойти, а мать грузинка). И конечно же, получив неограниченную власть (а какой ценой, мы знаем), поддерживал всякие шаги, мероприятия, направленные на возвышение осетинского народа над другими народами"6. Сравнение основных показателей развития и социальных параметров жизни населения двух республик на конец 80-х гг. действительно было в пользу Северной Осетии: при вдвое меньшем населении здесь были выше удельный вес капитальных вложений в непроизводственную сферу, денежные доходы в расчете на душу населения, расходы на жилищное строительство, объем розничного товарооборота в торговле на душу населения, доля врачей и студенческих мест и т. п.
Я не считаю здесь возможным анализ причин данных различий. В представлении ингушской стороны "это была запланированная программа Сталина, его окружения вместе с руководством Северной Осетии"7. Среди осетин бытовал собственный миф о нежелании или неумении чеченцев и ингушей обустраивать собственную республику и их чрезмерное увлечение "отхожими промыслами" за пределами Чечено-Ингушетии. Сезонная трудовая миграция и индивидуальная предпринимательская деятельность среди жителей этой республики действительно были сравнительно более высокими, что, кстати, делает некорректными любые сравнения двух республик только по официальным показателям государственной экономической и социальной сфер. Но что является бесспорным, так это отставание в социальном развитии ингушских районов бывшей Чечено-Ингушетии и ингушских поселков Пригородного района Северной Осетии. Одной из наиболее острых проблем накануне открытого конфликта была чрезвычайно высокая безработица среди самодеятельного населения: на 20 августа 1992 г. на территории вновь созданной Ингушской республики (Назрановский, Малгобекский и Сунженский районы без трех населенных пунктов) было зарегистрировано 204036 жителей, из них 114429 избирателей и 50577 неработающих, т. е. около половины взрослого населения. Именно безработные мужчины молодого возраста составили наиболее взрывоопасный материал для осуществления провоцирующих действий и криминальных поступков накануне конфликта. Ингушские лидеры, с которыми у меня были контакты летом и ранней осенью 1992 г., неоднократно выражали тревогу и озабоченность или же использовали как главный аргумент давления находящуюся на пределе способность властей и взрослых удерживать ингушскую молодежь от крайних действий.
Радикальное отторжение ингушского меньшинства от общереспубликанского политического процесса произошло в результате переворота, совершенного генералом Джохаром Дудаевым с опорой на радикально-националистичекие силы этнических чеченцев. Провозглашение осенью 1991 г. отдельной Чеченской республики было совершено без участия ингушей, и за пределами этого новообразования остались три административных района компактного проживания ингушей. Руководство Чечни оставило вопрос о территориальном размежевании как бы открытым, но фактически прекратило выделять ресурсы и свернуло политические связи с Ингушетией. В одном из телевизионных интервью Дудаев заявил но этому поводу: "Ингуши должны пройти свой путь страданий и борьбы".
До сих пор нам не совсем ясно, почему чеченское национальной движение и его лидеры отторгли родственный им по языку и культуре народ вместе с частью бывшей территории своей республики и предпочли вместо единой вайнахской (вайнахи - общее название чеченцев и ингушей) государственности создавать независимую Чечню. Наиболее принятой является версия, что это было ответом на более раннее решение радикальной части ингушского национального движения о создании отдельной ингушской республики в составе России, которое было выражено на съезде ингушского народа в сентябре 1989 г. в Грозном. Но возможен и вариант геополитических расчетов чеченских лидеров: поставить ингушскую часть населения в безвыходное положение, кроме как создавать собственную республику на базе части отсталых районов (Грозный сохранял контроль над землями Сунженского района, где проживают в основном чеченцы) и добиваться сформулированной ингушами цели - восстановления целостности некогда существовавшей Ингушской автономной области через передачу Ингушетии части Пригородного района Северной Осетии.
Подталкивание ингушей к бескомпромиссной позиции по территориальному вопросу просматривается в действиях Чечни вполне определенно. Летом 1992 г. чеченский парламент принял специальную резолюцию, объявившую под юрисдикцией Чечни части ингушских районов, населенных чеченцами, а отряды боевиков после этого насильно изгоняли местные сельские власти и сажали собственных руководителей в чеченских селах. Генерал Дудаев в те дни неоднократно заявлял, что "Россия ничем не поможет ингушам" и "не сможет вернуть им их собственные территории". Принятие 4 июня 1992 г. Верховным Советом Российской Федерации закона "Об образовании Ингушской Республики в составе Российской Федерации" было встречено чеченскими лидерами также скептически. Моя попытка провести 9 октября в Пятигорске встречу с первым заместителем Парламента Чечни для переговоров о границе между Чечней и образуемой Ингушской республикой закончилась безуспешно: в последний момент чеченцы отказались от встречи, сославшись на договоренность с заместителем Председателя Верховного Совета России Юрием Яровым о следующем раунде российско-чеченских переговоров в декабре.
Некоторые из моих собеседников в те дни высказывали версию, что Чечня такой политикой преследует дальнюю цель нового соединения с Ингушетией после того, как ей удастся присоединить спорную территорию Пригородного района. Однако мои наблюдения и разговоры с представителями чеченцев и ингушей заставляют подвергнуть сомнению расхожий тезис о двух "братских народах". Культурная дистанция между двумя этими группами действительно невелика, возможности конструирования единой общности вайнахов, по крайней мере, в советский период были не меньшими, чем для конструирования двух "социалистических наций". Но это совсем не означает, что между двумя этими культурно близкими народами противоречия и отчуждение были меньшими. Культурная близость не есть гарантия от межэтнических противоречий и конфликтов. Пример сербов и хорватов подтверждает этот тезис. Приниженный статус ингушей в Чечне был более чем достаточным основанием для античеченских настроений, а отсталость районов проживания ингушей вполне оправдывала политику их "выталкивания" из обретаемой независимости. Точно также поступили чехи в отношении словаков при разделе бывшей Чехословакии. Кстати, по некоторым данным, уровень межэтнических контактов и прежде всего брачности между чеченцами и ингушами был ниже, чем с другими контактирующими народами. Из исторических данных мы можем также заключить, что именно межклановая борьба между вайнахами заставила царскую администрацию в XIX веке принять меры по разделению и изоляции враждующих групп, после чего и оформляется более сильное чувство принадлежности к чеченцам или ингушам.
В целом приниженное положение ингушей в бывшей Чечено-Ингушетии составило основную причину для этнического движения в пользу административного обособления с повышением статуса, чтобы обрести право на прямое распределение ресурсов из Центра и на более широкую управленческую номенклатуру. Нежелание доминирующей группы чеченцев обеспечить комфортный статус ингушскому меньшинству усилило это движение. Оно было поддержано лидерами ингушского меньшинства в Северной Осетии, где политическая дискриминация дополнялась политикой косвенного и прямого культурного притеснения. Косвенной дискриминацией мы называем в данном случае высокий уровень аккультурации общественной среды в пользу русской культуры и языка, существовавшие в этой республике. Из всех республик Северного Кавказа в Северной Осетии он был, вероятно, самым высоким. Осетины - единственный из крупных народов региона с широким распространением православия в прошлом, а в советское время - с сравнительно более высоким влиянием партийно-коммунистической номенклатуры, интенсивно насаждавшей русскоязычный официоз. В значительной мере усилиями местной элиты в последние десятилетия русский язык фактически полностью сменил осетинский и другие языки во всех важнейших сферах употребления: от государственных институтов и СМИ до сфер образования и обслуживания. Языковая руссификация в республике представляла собою гораздо более неприятный вызов для ингушей, чем для осетин, ибо последние были более традиционны в своих культурных ориентациях и менее урбанизированы. 
К сожалению, статистические данные лишь в самой малой степени отражают реальную ситуацию, ибо из-за некомпетентно сформулированного вопроса о родном языке люди при ответе на него фактически повторяли ответ о своей национальной принадлежности, а не о языке, на котором они говорят, и часто единственном, который знают. На самом же деле родным (на котором общаются дома и на работе) языком для подавляющего большинства осетин является русский, среди ингушей этот показатель равен примерно 50%. За время наших многочисленных встреч с представителями этих народов мы не встречали ни одного, кто бы не владел свободно русским языком, хотя сельское ингушское население русским владеет слабее по сравнению с осетинами.
В этой ситуации были необходимы особые меры по обеспечению прав и культурных запросов ингушей в Северной Осетии, причем не только в Пригородном районе, но и на уровне республиканского центра. В северо-осетинском руководстве, в том числе среди членов Президиума Верховного Совета, с которыми у меня была встреча по этому вопросу 9 октября, преобладало мнение о невозможности каких-либо преференций для ингушского меньшинства в культурно-языковой сфере, если их не имеют даже сами осетины. В Комитете по межнациональным отношениям при правительстве также отсутствовали какие-либо программы по поддержке ингушского языка и культуры в республике.
Дистанция и отчужденность между двумя общинами закреплялись вполне конкретными мерами по ограничению некоторых прав ингушского населения и в социальной сфере. Особое недовольство вызывали политика ограничения прописки ингушей в Пригородном районе, затруднительный доступ к получению участков земли, факты пристрастного отношения правоохранительных органов, где доминировали осетины, к гражданам ингушской национальности, особенно в период действия чрезвычайного положения, введенного руководсгвом Северной Осетии в Пригородном районе с апреля 1992 г. Последнее обстоятельство крайне болезненно воспринималось ингушами, ибо чрезвычайные меры часто исполнялись и формах, оскорбляющих личное и групповое достоинство.
Крайне тревожным вызовом для статуса ингушского меньшинства и Северной Осетии стало прибытие в республику большого числа беженцев из Грузии в связи с грузино-югоосетинским конфликтом. Это была серьезная социальная и политическая проблема для республики в 1991-1992 гг. Общая численность беженцев достигала 60-70 тысяч человек, и они главным образом концентрировались во Владикавказе, внося напряженность в общество, в том числе и в сферу межэтнических отношений. Южные осетины по социально-культурному облику заметно отличаются от северных осетин, особенно от городских жителей. Людмила Вашурина, работавшая с беженцами в аппарате северо-осетинского правительства, в один из моих приездов во Владикавказ летом 1992 г. высказала глубокое недовольство поведением южных осетин в городе, ссылаясь на личный пример: "У меня умерла мать (на Вашуриной был траур - В.Т.), и у нас не принято среди соседей шуметь, а тем более позволять веселье в такие дни. Но беженцам до этого нет дела. Они нигде не работают, целыми днями торгуют, ведут себя требовательно и вызывающе. Это вызывает сильное недовольство местных осетин, коренных горожан. Их коробит сельская малокультурность южан".
Особыми мерами или рациональным выбором значительная часть беженцев направлялась в Пригородный район, где были сосредоточены основные аграрные угодья республики. На 15 января 1992 г. здесь было 15563 беженца из Грузии, на начало июля - 11916. Это только официальные данные Комитета по межнациональным отношениям, но они с лета не отражали точную ситуацию, т. к. беженцы перестали регистрироваться из-за распространившегося слуха, что всех их будут выселять из Пригородного района. С 1 сентября начался новый приток беженцев из-за появившейся надежды на получение российских ваучеров. Южные осетины, будучи формально гражданами другого государства, использовали свое культурное родство с основным населением, чтобы сформулировать претензию на права в Пригородном районе и вызвать дополнительную озабоченность ингушской общины возможной экспансией со стороны новопришельцев. Эти опасения были более чем оправданы, и это показали последующие события. В ходе открытых столкновений южные осетины сыграли наиболее жестокую роль в изгнании ингушей. Представители власти, в том числе федерального правительства, предпочли поддержать кровную солидарность вместо гражданской, раздав оружие иностранным гражданам для отражения "агрессии" со стороны собственных граждан. Триумфом идеологии и практики этнического национализма над основами гражданского общества и государственности можно считать последовавшее после кровавых событий заявление заместителя Председателя Верховного Совета Южной Осетии Алана Чочиева, что "в ходе вооруженного столкновения в Пригородном районе осетинский парод впервые выступил как единый", что события в Пригородном районе были "первым в обозримый период общим военно-национальным выступлением осетин"8.
Итак, социально-политический и культурный статус ингушского меньшинства в обеих республиках был основанием для неудовлетворенности, жалоб и стремления изменить статус-кво. Но является ли это достаточным для мощного действия со стороны представителей дискриминируемой группы и в конечном итоге для открытого конфликта? В мире огромное число схожих ситуаций, но именно в постсоветском пространстве они обретают манифестно-конфликтные формы. Ответ необходимо искать в современной социальной структуре бывших советских национальностей и в доминирующей доктрине, унаследованной от тоталитарного режима. Вопрос о социальной структуре имеет первостепенное значение для понимания исключительной "вокальности" (под этим термином мы понимаем способность этнических групп, вернее, их символьных элит вербализировать жалобы и требования и мобилизовать вокруг них рядовых членов) советских национальностей, которую они обрели в условиях либерализации и социально-политических преобразований, начиная со второй половины 1980-х годов.
При всей деформированности советского строя его безусловным достижением было обеспечение широкому числу граждан доступа к образованию и создание многочисленных престижных элит среди нерусских национальностей как демонстрация побед режима в успешном "решении национального вопроса в СССР". Высшее образование и особенно ученая степень стали важнейшей формой "социального лифта" для представителей периферийных элит. Исключительную значимость имело получение по особым квотам высшего образования и обретение ученых степеней в ведущих вузах Москвы и Ленинграда. Гонка за образованием была исключительно интенсивной в 1960-80-е годы, особенно для молодежи из числа репрессированных народов, к которым относятся чеченцы и ингуши. На протяжении почти двух десятилетий им был ограничен доступ к высшему образованию.
Драматические изменения в этой области наглядно видны по данным двух последних переписей, т. е. в пределах одного десятилетия.
Из этих данных видно, что уже в 1970-х годах общеобразовательный уровень среди чеченцев, ингушей и осетин был одинаков или выше, чем среди русских, а в конце 1980-х годов стал заметно выше, особенно среди ингушей и чеченцев. Отрицательный разрыв с общесоюзным уровнем сохранился только по категории лиц с высшим образованием для ингушей и чеченцев и выглядел благоприятным для осетин. Высокая доля лиц с высшим и средним образованием приводит, как минимум, к двум очень важным результатам: среди членов группы появляется мощный резервуар для завышенных социальных ожиданий, и в общественно-политический дискурс активно вторгается многочисленная интеллектуальная элита, которая стремится реализовать власть знания в конкретные дивиденды. Кроме того, в поголовно образованном обществе деятельность элитных элементов по производству представлений и мифологических конструкций легко транслируется на массовый уровень, и, в свою очередь, низовые мистические представления и споры возводятся в ранг официальных номинаций и оформленных требований.
В этом плане конфликтующие стороны более чем преуспели в нагромождении взаимоисключающих мифов и интерпретаций, особенно на историческом и политико-правовом материале. С ингушской стороны инициатива принадлежала городской интеллигенции, проживающей главным образом в столице Чечено-Ингушетии г. Грозном. Отсюда вышли первые народные депутаты в Российском парламенте - ингуши Бембулат Богатырев и Ибрагим Костоев, сыгравшие важную роль в принятии сначала Закона о реабилитации репрессированных народов, а затем и Закона об образовании Ингушской республики. Оба возглавляли две наиболее активные общественные организации: первый - Народный совет Ингушетии, второй - партию "Нийсхо". Среди других лидеров, входивших в состав правительственной комиссии от Чечено-Ингушской республики, с кем у меня были непосредственные контакты, можно назвать Бексултана Сейнароева - профессора, доктора юридических наук, народного судью из Грозного; Тамерлана Муталиева - проректора Грозненского педагогического института, кандидата исторических наук; Федора Бокова - доцента Чечено-Ингушского университета. Активную роль в ингушском движении играли также руководители трех районов Ингушетии - А.Алмазов, М.Тумгоев, Р.Маштагов.
Свою программу ингушское национальное движение, несмотря на отсутствие единства среди лидеров, построило вокруг основной идеи и требования восстановления ингушской государственности и возвращении ингушам Пригородного района. Именно в этом виделась главная и порою единственная цель реабилитации этого репрессированного народа. Вообще тема реабилитации занимала главное место в предыстории конфликта для ингушской стороны, и этот сюжет требует особого анализа.
Категория: Аналитика | Добавил: Лоамаро (01.01.2011)
Просмотров: 3716 | Рейтинг: 3.4/5
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Вайнахский чат
Категории раздела
Вайнахские народы
Интервью
Вайнахские диаспоры
Разное
Аналитика
Персоны
Наш опрос
О возможности интеграции вайнахских народов и республик и предпочтительных ее формах
Всего ответов: 190
Сейчас с нами
Онлайн всего: 3
Гостей: 2
Пользователей: 1
PeterSob
VVVAY.NET © 2016
О проекте
Обратная связь